In Search of the Free Individual

The History of the Russian-Soviet Soul

Svetlana Alexievich, Jamey Gambrell

• Publisher: Cornell Global Perspectives
• Year: 2018
• Print ISBN: 9781501726903
• eBook ISBN: 9781501726927
• Topic: Social Sciences
• Subtopic: Social Science Biographies
• Index: Social Sciences

"I love life in its living form, life that's found on the street, in human conversations, shouts, and moans." So begins this speech delivered in Russian at Cornell University by Svetlana Alexievich, winner of the 2015 Nobel Prize in Literature. In poetic language, Alexievich traces the origins of her deeply affecting blend of journalism, oral history, and creative writing.

Cornell Global Perspectives is an imprint of Cornell University's Mario Einaudi Center for International Studies. The works examine critical global challenges, often from an interdisciplinary perspective, and are intended for a non-specialist audience. The Distinguished Speaker Series presents edited transcripts of talks delivered at Cornell, both in the original language and in translation.

В ПОИСКЕ СВОБОДНОГО ЧЕЛОВЕКА

История русско-советской души

СВЕТЛАНА АЛЕКСИЕВИЧ

ЛАУРЕАТ НОБЕЛЕВСКОЙ ПРЕМИИ ПО ЛИТЕРАТУРЕ 2015 ГОДА

Лекция Фонда Меюдународных Дел Генри И. Бартельса

и Нэнси Хортон Бартельс

12 сентября 2016 года Корнельский Университет

Я ЛЮБЛЮ ЖИВУЮ ЖИЗНЬ, ту, что на улицах, в человеческом разговоре, крике, плаче. Там она подлинная, не обработанная еще чьей-то мыслью и талантом.

Наверное, я научилась этому в детстве. В доме моих родителей, сельских учителей, всегда было полно книг. Но вечером от книг меня тянуло на улицу, где собирались на лавочках деревенские женщины. Время было послевоенное, еще подрывались в лесу мальчишки на немецких и партизанских минах, а в деревнях, как я помню, жили одни женщины. Мужчины не вернулись с войны. Вечером, подоив коров и справившись с домашней работой, женщины сидели на лавочках и говорили о жизни и о смерти—вспоминали войну: как провожали своих любимых на войну, как ждали. Как верили цыганкам, обещавшим им чудо. Их рассказы потрясали больше книг. Жизнь казалась таинственной и страшной.

Долго искала я жанр, который отвечал бы тому, как я вижу мир. Тому, как устроен мой глаз, мое ухо … Моя память …

И выбрала жанр человеческих голосов … В моих книгах обычный, или, как его еще называют, маленький человек сам рассказывает о себе. Я высматриваю, выслушиваю свои книги на улицах, за окном. Иногда могу просидеть целый день с одним человеком. Мне важно словить слово на лету, в рождении. Не упустить разговорную часть жизни, к которой мы относимся невнимательно и небрежно, и она исчезает в суете дней, в темноте времени. То, что это может быть литературой, кажется неожиданным. А я хотела бы все, что есть наша жизнь, сделать литературой. И ежедневное слово тоже.

Более 30 лет я писала свою хронику «красной» империи. Это был невиданный коммунистический проект на огромном пространстве с большим количеством людей—более двухсот миллионов. Русские большевики пытались переделать человека, ветхого Адама, в отдельный человеческий тип—homo soveticus. «Красный» человек, о котором я пишу, это человек советской идеи. Строитель коммунизма, как называл он себя. Хроника состоит из пяти книг, и, в тоже время, это как бы одна книга об истории русско-советской души, прослеженной на протяжении почти ста лет. Десятков поколений. Я еще успела застать людей, которые видели Ленина и Сталина, они сидели в сталинских лагерях, но верили в Сталина, дорожили своими партбилетами, красными книжечками с профилями вождей. Помню, как старая коммунистка, отбывшая где-то в далекой Сибири свой срок от звонка до звонка—семнадцать дет, чудом там уцелевшая, для меня так воскресшая из мертвых, грозилась, что напишет донос в КГБ, потому что я клевещу на великого вождя и великое время. Коммунистическая вера была для них религией.

Большую часть жизни я прожила среди этих людей. Этой жизни. Таким был и мой отец, он до конца верил в партию и попросил похоронить партбилет вместе с ним. Последнее, смертельно зараженное коммунизмом поколение. Очарованное утопией.

Даже мы, их дети, их не понимаем. Герои моих последних книг уже были другими … Они рассказывали, как воевали в Афганистане, не понимая за что там умирают, рассказывали, как сгребали лопатами расплавленный графит с крыш чернобыльского реактора, делали работу роботов. Как распалась великая «красная» империя, и они остались растерянными в этом новом мире.

Меня интересовал домашний социализм, не героический, помпезный, а тот, который живет в человеческой душе. Я уменьшаю великое до человеческих размеров. Я—историк души. Для меня чувства тоже документ. Занимаюсь пропущенной историей, тем, что история обычно пропускает, история высокомерна и небрежна к маленькому, человеческому. В моих книгах звучит хор и всегда можно расслышать одинокий человеческий голос. Человек для меня существует одновременно в двух мирах—в конкретном времени и в космосе, в вечном. Каждую книгу я пишу 5-7 лет, записываю 500-700 человек—разного возраста, разных профессий, потому что одну войну видела пулеметчица, а другую летчица, которая за всю войну могла не увидеть убитого, она видела только небо. А пулеметчица рассказывала о рукопашном бое, когда человек уже не человек, а зверь, который хочет жить. Режет, колет—в глаза, сердце, живот …

Свои книги я собираю из сотен деталей, оттенков, нюансов. Случалось, что после целого дня разговора оставалась только одна фраза. Но какая! «Я такая маленькая пошла на фронт, что за войну даже подросла». Или вот сижу часа четыре с женщиной, в войну она была автоматчицей и слышу только газетные банальности: «Началась война … И мы, советские девочки, вместе с мужчинами рвались на фронт. Так нас воспитала Родина …» Уже хочу уйти из этого дома, не надеюсь, что прорвусь сквозь банальности. Пропаганду. Мужской канон. Очень часто моим собеседницам хотелось рассказывать, как мужчина. А я искала детали, запахи, оттенки, которыми женская война отличается от мужской. И вот уже в прихожей, когда я одеваюсь, женщина просит: «Посиди. Я тебе расскажу … Ты никогда не поймешь, как страшно умирать на рассвете. Птицы поют, тишина, а через несколько минут будет команда: «Стрелять!». А трава такая чистая, воздух такой светлый, а надо умирать». Вот тут начинается литература … И дальше, уже в конце разговора она вспомнит: «После боя мы ходили по полю и искали живых, вдруг кто-то жив. А они лежат на потоптанной пшенице рассыпанные как картошка, и в небо смотрят—немцы и наши солдаты. Все молодые, хорошие. И тех и других жалко».

Моей целью никогда не было собрать коллекцию ужасов времени, оглушить читателя, я собираю человека. Вопрос Достоевского: «Сколько человека в человеке?» Как этого человека в человеке защитить? Я ищу ответ на этот вопрос. Я собирала человеческий дух. Скажете: эфемерная вещь, неуловимая. Но искусство пытается. У каждого времени свои ответы …

Это долгая работа сложить из рассказов образ времени—что за люди жили в то время, как думали, чувствовали? Во что верили, чего боялись? Их суеверия, смутные догадки о смысле жизни … У тех, кто воевал, я у всех спрашивала: как человек остается один на один с мыслью, что он имеет право убить другого человека? Убить и не сойти с ума. Слишком просто умирали и слишком просто убивали люди ради великой идеи. Чтобы новое услышать, надо по-новому спросить. Я должна быть интересным человеком. Мне самой тоже надо вырваться из хищных объятий времени, отползти хотя бы немного в сторону.

У всех моих книг была сложная судьба. Одни долго не печатали, как, например, «У войны не женское лицо», другие даже судили настоящим судом. Судили книгу «Цинковые мальчики». Когда я увидела в зале суда Наташу М., ...

Table of contents

• English
• Russian